<< Главная страница

Марио Сольдати. Первая любовь Америка





Перевод выполнен по изданию:
America primo amore, Mario Soldati,
2003 © Sellerio editore, via Siracusa 50, Palermo
SBN Pal0197223
© Федоров Геннадий. перевод 2005
ул. Шевчука 8/48, Чернигов, 14005, Украина
e-mail: feddy@cn.relc.com
feddy@dytynets.net.ua
тел. +380 462 167131 сл.
+380 4622 29726 д.

Справка об авторе: Марио Сольдати (1906-1999) Родился в Турине, где и закончил филологический факультет университета, специализировался в Риме в Институте истории искусств, в 1929 издал первую книгу рассказов "Салмаче". Занимался живописью. В 1929, получив стипендию в Колумбийском университете и приглашение от Джузеппе Преццолини (1882-1982), пользуясь оказией, уезжает от фашистского режима и отправляется в Америку, где живет два года. Эти два года и легли в основу его отчета о пребывании в этой стране "Америка первая любовь" (1935). Широко известны его работы сценариста и режиссера в кинематографе, в особенности экранизации литературных произведений ("Евгения Гранде" Бальзака), в том числе и своих (романа "Американская жена" 1977), в американской версии "Войны и мира" он занимался постановкой батальных сцен. В 1959 его фильм "Поликарпо, банковский служащий" получил Гран-при Каннского фестиваля. Много работал на телевидении. Другие наиболее известные литературные работы: романы "Исповедь" (1955), "Зеленый пиджак" (1950), "Окно" (1950), "Оранжевый конверт" (1966), "Актер" (1970), сборники рассказов "Рассказы фельдфебеля карабинеров" (1967), "55 новелл на зиму" (1971), "44 новеллы на лето" (1979), "Новые рассказы фельдфебеля карабинеров" (1984)


Марио Сольдати
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ АМЕРИКА (Первое издание -1935)

Предисловие к третьему изданию

Публикуя эту книгу в третий раз через двадцать лет после последнего издания, считаю нужным заверить читателя, что я ничего, или почти ничего не изменил в ней.
Несмотря на кажущееся сходство с эссе о Соединенных Штатах, это всего лишь история моего продолжительного пребывания в стране и долгой любви к ней, а точнее, это история моей попытки эмигрировать.
Я взошел на борт Графа Бьянкамано в ноябре 1929 в Генуе, и уже во время нашего плавания радио сообщило всему плывущему на корабле сообществу новость о колоссальном биржевом крахе, который положил конец "prosperity" , процветанию, и возвестил о кризисе и подготовке ко второй мировой войне. Эта дата известна в истории как "black Friday", черная Пятница.
Я прожил в Нью-Йорке два года. Это было время "hold-ups", уличных ограблений, запрещения торговли спиртным и распространения "speakeasies", мест подпольной продажи спиртного. То было время, когда совсем недавно изобрели звуковое кино, самой модной актрисой была Джанет Гейнор. Через Атлантику еще не летали так запросто как сейчас. И, наконец, тогда я еще носил в жилетном кармашке часы на закрепленной в петельке цепочке, это был швейцарский Лонжен, который родители купили мне в день защиты диплома.
Конечно, после второй войны Америка очень изменилась. Только для примера скажу, что за это время уже многие дети и внуки наших эмигрантов посетили и познакомились с Италией. И все же мне кажется, что сегодняшнюю Америку можно лучше понять именно с помощью воспоминаний об Америке времен тогдашних; оценить ее новую значимость через память о ее старых недостатках; ее современную амбицию и универсальность, вспоминая о той ее давней скромности и провинциальности.
Трудно говорить о любви без некоторой горечи. В этой книге есть три главы, сгруппированные под названием "Обиды". Но мне-то легко быть искренним! Так вот, признаюсь во всем: в обиде на кинематограф был виновен не Голливуд, а "Чинес"*; обида на американских преподавателей возникла оттого, что они не захотели принять меня в свою среду; обида на американских католиков, наоборот - оттого, что они слишком сильно хотели залучить меня к себе.
* Основанная в 1930 в Риме первая в Италии крупная кинокомпания.
М.С.
Рим, май 1956

Предисловие к четвертому изданию

Несколько месяцев назад, подбирая название для английской публикации этой книги, мой близкий друг Энцо Джакино, с настоящее время директор Общества Итальянской Культуры в Токио, одно время работавший преподавателем в Сент-Луисе, штат Миссури, а еще раньше (именно в то время, о котором идет речь в этой книге) бывший студентом в Беркли, Калифорния, предложил: When hope was named America, Когда надежда звалась Америка.
Действительно, определенно точный перевод итальянского названия не дал бы английскому или американскому читателю ничего определенного; но, с другой стороны, нужно было избежать сомнения, чтобы книга не показалась написанной в наши дни или просто описывающей сегодняшнюю Америку.
Когда надежда звалась Америкой. Когда надежда еще звалась Америкой. Когда европейцы еще эмигрировали в Штаты в надежде уйти от разных бед, нищеты, тирании, на которые их старые страны, казалось, были необратимо обречены; они эмигрировали, надеясь обрести себя, возродиться и вновь начать другую, лучшую если не для себя, то для детей жизнь. Небольшое время спустя к власти пришел Рузвельт со своей программой New Deal, направленной на экономическое оздоровление и развитие страны, началась вторая мировая война, пришла новая эра для Соединенных Штатов и мира.
Сегодня уже не мы едем в Америку, это так. Скорее Америка приезжает к нам. Она приходит в Европу, распространяется по всему миру, навсегда опровергает доктрину Монро*, все более мощно продвигает в мир свою демократию; желает внушить другим свою уверенность в возрождении, в общем, она упрямо выставляет напоказ свою амбициозную уверенность в том, что надежда бедных народов продолжает зваться Америка; но это уже не далекая Америка, до которой еще нужно добраться, а Америка среди них, которая первой выходит за свои границы и несет процветание и свободу всей земле.
*Доктрина Джеймса Монро (1758-1831) была направлена на противодействие распространению европейского влияния на Западное полушарие.
Теперь же, как и многие другие серьезные факты истории и жизни, эта амбиция, словами Эдоардо Ферравилья, знаменитого комического, народного актера Ломбардии, есть крутой замес не только империалистический, но и демократический; не только политический, но и моральный; не только пуританский, но и христианский; не только лживый, но и искренний.
И нам, европейцам, предстоит выделить в этом замесе качества наиболее живые, нам предстоит взрастить их, питая нашей древней верой или, по крайней мере, ее отголосками; нашей памятью, то есть, далекими от нашей молодости временами и нашей жалостью к еще более далеким иллюзиям и идеалам наших отцов и дедов: Америка процветание, Америка свобода, Америка первая любовь...
И, возможно, что для спасения нас и американцев другого выхода - нет.

М.С.
Бардонеккья, май 1959










Отдаленность

В тот момент, когда я пишу это, он существует, Нью-Йорк. Далеко, очень далеко, это кажется невозможным, но он существует.
Наше прошлое, дорогой нам мертвый человек существуют только, когда мы думаем о нем. И как ни горька наша потеря, мы твердо знаем, что он мертв, и никакая сила не сможет нам его вернуть.
Но любимый, далекий край - он как мертвый, воскресить которого в наших силах, который постоянно просит нас сделать это, терзает нас, отвлекает, вмешивается в нашу жизнь; иногда восстает своими живыми, зовущими видениями среди дня, в разгар нашей погруженности в работу.
В Риме, в снятой в простом доме комнате в воскресной послеполуденной тишине я читал рассказ Лерднера, современного американского автора.
В пресвитерианской больнице Нью-Йорка говорливая и глупенькая сестра не дает покоя доверенному ей больному, болтушка и немного чокнутая, она каждое утро посвящает пациента в свои любовные похождения предыдущего вечера.
В такого рода описаниях Лерднер всегда был неподражаемым имитатором. Дефекты и интонации нью-йоркского жаргона он воспроизводит как граммофон. В изучении руководства по этому жаргону мне снова представилась пресвитерианская больница, кровать, окно и знакомая девушка. Впечатление сильнее, чем от экрана, который вводит и очерчивает слишком много элементов, чтобы дать памяти воспринять эти его ослепляющие усилия.
Я читал и забывал все вокруг. Слова перед глазами я различал намного хуже, чем вызванную ими сцену. Я вдыхал запах больницы. Я был больным в Нью-Йорке и лежал в палате на двадцатом этаже пресвитерианской больницы и, немного развлекаясь и слегка скучая, слушал бесконечные признания цветущей медсестры.
- Gee! I wish you would meet him, he's such a nice boy! Хи! Я хочу, чтобы ты познакомился с ним, он такой хороший парень!
- Что ты делаешь с Клелией? Она ждет тебя!
- Я надену шляпкууу!
Может, отвлекшись, я заглянул в итальянскую книгу, которую держал открытой на постели? Прочел пару фраз из диалога на римском диалекте?
- Last night we went to the movies, вчера вечером мы были в кино, - продолжала сестра...
Хлопнула входная дверь. Клелия, Рим, Италия. Клелия, хозяйская дочь. Быстрые шаги спускаются по лестнице.
Но минутку, тут все наоборот. Точно как на вокзале, когда мы думаем, что трогается наш поезд, тогда как на самом деле - стоящий рядом.
В общем случае возвращение в реальность болезненно. Даже, если место, где мы были в раздумье - не красивее того места, где мы сейчас, и мы не были там счастливее.
Воспоминание, пусть даже о печали пережитой, вряд ли веселит. Хочется быть всегда, быть уже - никогда. Нам противна невозможность быть одновременно в двух местах, когда одно и другое живут в наших мыслях, даже в нашей нервной системе, в нашем теле.
Далекий край, однажды мы чувствуем его, как безрукий чувствует ампутированную руку. С этим еще хуже, это не бесполезная иллюзия, а утешительная удаленность, непосредственное очарование.
Правда, мы можем отправиться в поездку. Но с приближением цели, когда она становится реальной, место отправления удаляется и заменяет цель поездки в ирреальности воспоминаний; мы достигаем одного и теряем другое. Удаленность, она в нас, она подлинное условие бытия человеческого.
Конечно, всякая удаленность болезненна, и в немногословии родины и провинции тоже. В городе хочется деревни. В деревне - города.
Но большое путешествие, предпринятое, когда вам за двадцать, решительная эмиграция придает чужому, покинутому нами краю религиозную удаленность, полную изумления чуждость.
И это не оплакивание несостоявшейся всерьез и навсегда эмиграции и не сожаление о том, что приходится жить на родине.
Там мечталось о родине, как на родине мечталось о загранице.
Но первое большое путешествие оставляет в молодых людях любого уровня развития и восприимчивости несогласие с тем, что привычки не могут все уладить; точное представление об океанах, о портах, о разлуках; в уме оно создает почти новую форму, новую категорию, категорию удаленности и, пожалуй, представление обо всех далеких землях.
Может, это порок. Кто был в Китае, хотел бы попробовать Аргентину, Трансвааль, Аляску. Кто был в Мексике, расстраивается, когда слышит разговоры об Индии, Австралии, Китае. Эти географические названия, вновь мелькнувшие своими красками и меланхолией, теперь они - достижимы, реальны и очаровательны. Кто испытал удаленность, вряд ли потеряет к ней вкус.
Во время первого путешествия, в первый вечер, когда новый пилигрим уже в движении, рождается ностальгия, она рождается навсегда. Это желание вернуться не только на родину, а вернуться во все места, где был и где не был. Сменяются два главных направления: домой и из дома. Время меняет желание. Хотя, пожалуй, это одно желание. Объявить себя вообще и навсегда удаленным.
Поэтому неистовая любовь к родине часто и болезненно сочетается с неистовой любовью к загранице. В сущности, это только одна любовь: ностальгическое соединение противоположностей. И улица, дом, где родился и вырос, опасные и фатальные места нашего детства, случается, что, проходя по ним, мы остаемся так взволнованы ими именно потому, что возвращаемся издалека, то есть не возвращаемся, просто не можем, наша удаленность - она в нас и из нее мы смотрим на те места и желаем их.
Не понимает, может, не любит свой край тот, кто не покинул его хоть один раз, веря, что покидает навсегда.
Кто не грешил против матери, тому придется грешить с матерью. Только серая или голубая бесконечность моря, кислый вкус тумана или густой запах пальмовых рощ, только глаза, еще удивленные приближением к далеким берегам, находят себя в глазах матери-чистоты.
Ограниченный, мрачный культ обожествления родителей заменяет глубокое поклонение океану и высадке с корабля. Пересечение океана, особенно в первый раз, это прыжок в пустоту, встреча с неизвестным, это жить пятнадцать, десять, семь дней, вверяя себя только одной гипотезе, меняя все привычки и представления. В установленный час встает из вод невероятная далекая земля, как чудо, которое всякий раз повторяется.
В воспоминаниях двух человек, если оба уезжали далеко от дома, устанавливается быстрое, сердечное понимание. Как между теми, кто прошел войну, или между верными одному пороку людьми. А насколько лучше бывает, если они могут вспомнить еще и знакомые обоим места и могут говорить на одном и том же, но другом языке.

Один вернувшийся в родной Фаваро в окрестностях города Биелла, что в предгорьях Альп, каменотес, пьяница, прекрасный церковный и кабацкий певчий пробыл тридцать лет в Пенсильвании, но много лет назад, когда я проводил в его краях отпуск, он был для меня надоедливым, непонятным, а потому почти антипатичным человеком.
Одной-единственной дорожкой он ходил туда-сюда от остерии к остерии, без пиджака, в широкой голубой рубахе, сползающих на бедра брюках, державшихся на одном широком ремне. Орлиный нос, висящие усы, остекленевшие от пития глаза, он все время бормотал какие-то фразы на своем жаргоне, посматривал косо, потом разражался долгим, сардоническим смехом. По-настоящему веселым он был только, когда пел, когда звонил в колокола по два часа подряд в канун больших праздников или по случаю чьей-то смерти в городке, он был пономарем и могильщиком ради своего удовольствия, не получая за это денег.
Он был высокомерен и раздражителен, казался постоянно жалующимся, как если бы обижался на полсвета. Звали его Перу по кличке Пистин. Люди в городке говорили, что у него отложены немалые деньги, что он - полубезумец, что однажды умрет от алкоголя, но в сущности - очень хороший человек.
Эмигрировал в Штаты и я, пусть и на значительно более короткий срок. Когда я вернулся, мы с одного слова (Hallo, Pistin. Hallo, Mario. How do you do? Fine! Hоw are things going on over there? Привет, Пистин. Привет, Марио. Как дела? Отлично! А как здесь дела?) стали друзьями.
И, конечно же, с того момента я понял его и простил до конца.
Теперь он мертв. Сгорел от алкоголя. Но может, за исключением количества выпитого, моя жизнь не очень отличается от его жизни, которая тогда очень раздражала, как раздражала и его необъяснимая, абсурдная поза.
Сейчас я тоже бормочу, хожу туда-сюда по городку, вспоминаю с ностальгией Америку, болтовню писаную и печатную, вспоминаю и его болтовню между партиями в карты, может, его была лучше.
Пока я доволен, что я не в Америке, предпочитаю быть здесь, звонить в колокола, петь в церкви и в остерии и хоронить мертвых.



далее: I >>

Марио Сольдати. Первая любовь Америка
   I
   III ЧИКАГО
   ОБИДЫ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация